Художник говорит. Карл Брюллов: биография в цитатах

Ты пишешь и требуешь, чтоб я описал тебе Ватикан. Ах, Федор,

это надо видеть, а не описывать. То, чем мы восхищаемся в гипсе, то

в мраморе поражает! Сквознота мрамора делает все нежным, и Лао-

коон в гипсе кажется почти без кожи в сравнении с оригиналом;

Аполлон не кажется уже каменным и слишком отошедшим от натуры,—

нет, он кажется лучшим человеком! Чувства, рождаемые сими

произведениями, столь тонки, как чувства осязания, доходящие к

рассудку. Следовательно, не бесполезно ли было бы описывать то,

чего описать никто не в состоянии; если кто и имеет дар изъяснить

свои мысли, может ли поручиться, что все с ним одинаковых мнений

и все могут его понимать так, как он себя? Любезный Федор! я не

хочу тебя лишить по крайней мере того, что могу передать из Рима.

Первое, что я приобрел в вояже, есть то, что я уверился в ненужности

манера. Манер есть кокетка или почти то же; делая соображения

из всего виденного во всех галереях, на дороге встречавшихся, вижу,

что метода, употребляемая древними мастерами, не без причин.

Осмеливаюсь доказывать следующим: если скажут, что они писали

черно, я скажу — картина имеет свой главный предмет, какого бы

она содержания ни была, следовательно, не должно ли пожертвовать

ненужным нужному? Для сего Рембрандт, Вандик, Рубенс, Жордан

и все лучшие художники как портретные, так и исторические, жертвовали

последним первому и чрез что обращают поневоле взор зрителя

на главный предмет. Скажут, что можно составить чистейшие

тоны и ярчайшие для лица или главного предмета, — но будут ли они

так натуральны, как видал у Вандика, Рембрандта и прочих сих мастеров?

Федор! давай спорить, — пиши ответ насчет сего пункта,

вследствие чего я соберу новые соображения. Прощай, напиши также,

не кажется ли тебе и последняя моя картина черною и приложи при

сем мнение зрителей вообще.

Любезный папенька! Маленькая, но много выражающая ваша приписочка доставила мне непредвиденное удовольствие (что теперь≫

право, мне довольно нужно). Вы опять начинаете меня транжирить

своим ≪Микель-Анджело≫, и если хотите очень скоро, то пришлите

увеличительное стекло и склейте и наклейте на доску бумаги, как вы

делали обыкновенно... Уж мне кажется, что слышу вас, глаголюща:

≪Фофан≫! Нет, шутки в сторону, папенька: теперь сделать никак

не могу, ибо должен окончить свои работы к марту месяцу, а потом

должен начать копию с Рафаэлевой ≪Афинской школы≫ в величину

около пяти сажен, где около 70 фигур. Начавши производить сию

работу, я буду иметь более случая и времени сделать желаемые вами, копии.

Вы также требуете от меня портрета в ту же меру, а меры не назначили,

— прошу прислать в будущем письме величину портрета

брата.

Прости, что так заленился тебе писать, я сам здесь очень занят:

г. Самарин заказал 5 картинок в разные величины, г-жа Нессельроде

заказала еще три картины (≪Национальные сцены≫), как и Самарин,

который также и тебе заказывает 20 рисунков величиной с сию четвертку...

С твоим портретом Машеньки я ничего не мог делать по причине

перемены освещения, и он остался таковым, как был. Теперь я делаю

портрет г-жи Свечиной; подобные физиономии не бывают на

портрете непохожи: т. е. смешно похож! Завтра начинаю масляными

красками портрет г. Самарина и акварелью Мишеньку Самарина.

Третьего дня познакомился с хваленым тобой князем Голицыным, еще

не видал его супруги живой, но писанную видел —славно!

Но нам вдалеке от родины, от друзей, от всего, что делало нас

счастливыми в продолжение 23 лет, каково нам — вы, может быть,

после сего письма и будете уметь вообразить себе.

Ни сосенки кудрявые, ни ивки близ него.

Хотя здесь вместо сосен растут лавры и вместо хмеля — виноград—

все мило, прелестно!—но без слов, молчат и даже кажется все вокруг умирающим для тех, кто думает о родине.

Ваше прев-во, пользуясь вашим расположением, осмеливаюсь поручить

в ваше покровительство дитя мое [1], которое жестокий долг

почтения к Обществу мог только вырвать из моих объятий. Не показывайте

ее без рамы, я уже просил батюшку похлопотать о сем. Прошу,

умоляю вас, Петр Андреевич, замолвить словечко о задаче сюжета,

хотя из Петра. Священнейшим долгом поставлю передать потомству

какое-нибудь дело великое, содеянное праотцами нашими.

Кавалер Камуччини утверждает даже, что долг всякого художника

есть избирать сюжеты из отечественной истории. Вы уже знаете мою

нерешительность в избирании сюжетов, а только остается быть в Риме два года. Время начать производить по силам!

Почтеннейшему Обществу. В сем месяце, с первым кораблем,

работа моя 1 пересылается в Петербург через банкира Торлония, на

имя его прев-ва П. А. Кикина.

Окончивши сию работу, занимаюсь в Ватикане, ожидая решения

Общества насчет сюжета, означенного в прошедшем донесении. Чрез

его прев-во П. А. Кикина уведомлен я о желании Общества занять

меня копией, предоставляя на мой выбор избрание оригинала; долгом

поставляю выполнить желание Общества и назначаю оригинал:

≪Madonna di Foligno≫...

В Риме стыдишься произвести что-нибудь обыкновенное, посему

всякий художник, желая усовершенствовать свою работу, строго разбирает

мастерские произведения, отыскивает причины достоинств их,

соображаясь с натурой, старается приблизиться к образцам и, пользуясь

мнениями художников, может получить более пользы, произведя

одну строгую картину, нежели несколько копий, за коими должно

столько же времени, а может быть, и более потерять; я позволил сие

себе сказать, будучи уверен, что Общество примет сие не иначе, как

за должную справедливость.

По сим причинам сия копия не может

принести той пользы молодым художникам, не имеющим случая видеть

сии произведения в оригинале, как, напротив, ≪Афинская школа≫, которая заключает в себе почти все, что входит в состав

художества: композицию, связь, разговор, действие, выражение, противоположность

характеров, благородство Аристотеля, простота Сократа,

цинизм Диогена, простота, соединенная с величественным

стилем, натуральность освещения, жизнь всей картины,—все сие кажется

достигшим совершенства!

Три века признали сие творение единственным из произведений

Рафаэля, и смею утвердительно сказать, что не надеюсь никогда при-

несть большей пользы отечеству, как скопировав сей оригинал с должным

терпением и прилежанием, к чему немало будет поощрять меня

мысль быть полезным отечеству и соделаться по мере сил достойным

внимания почтеннейшего Общества.

Меня Общество благодарит и, кажется, довольно своим выбором

(т. е. нами) и предлагает три сюжета: первый — Патронов царской

фамилии, второй — ≪Благословение детей≫ (≪Сих бо есть царствие

небесное≫), которым теперь и занимаюсь, третий — святую фамилию.

Работы наши еще не пришли в Петербург. Я оканчиваю свои работы,

после чего хочу приняться за копию ≪Афинской школы≫ (что в

Ватикане) по предложению посольства за 10.000 рублей. Бумагу, относящуюся

к тебе, сам прочтешь, когда приедешь. Свинство — так

долго не ехать в Рим!!! Актеон твой хотя и болен, но очень помнит

тебя, часто спрашивает и на меня смотрит так же, как и прежде. Мы

играли театр у князя Гагарина — комедию ≪Недоросль≫. Я (играл)

Вральмана и Простакова, Гальберг — Еремеевну, Габерцетель — Стародума!!.

Басин — Милона, А. Тон — Кутейкина (натура!), князь —

Цыфиркина, княгиня — г-жу Простакову, Гриша — Митрофана, Щедрин — Правдина.

Общество обещает продлить мне пенсион, доселе мною получаемый,

еще на год и желает знать, достаточен ли сей срок на окончание

моих работ: ≪Афинской школы≫ и двух картин, заказанных почтеннейшим

Обществом.

На сие имею честь донести, что ≪Афинскую школу≫ я надеюсь

кончить в декабре нынешнего года. Копия сия могла бы уже быть

кончена, если бы наступившие жары не прервали моих занятий в

Ватикане и не ограничили их в одной мастерской. Здесь, окончив

картину под пару ≪Итальянскому утру≫, которую не мог послать

тогда же по причине свежести красок, я решился воспользоваться

продолжающимся летом, чтобы осмотреть Неаполь и его древности,

полагая сие необходимым для всякого художника. Возвратившись в

Рим, я немедленно передал сию картину известному здесь комиссионеру

г. де Сантису для пересылки в Петербург.

От начала июля до конца августа месяца пробыл я в Неаполе.

Краткость времени не позволила мне видеть ни всех островов, ни

многих окрестностей города, вообще славных в мире своими прелестными

видами; но я старался извлечь всю возможную пользу из сего

путешествия, наблюдая все, что имеет напосредственную связь с

моим художеством. В особенности же старался я более ознакомиться

с древностями Бурбонского музея, единственного по своему собранию

ваз, бронз и фресок, найденных при открытии Геркуланума и Помпеи.

Рассматривая сии последние, я встретил сюжет, могущий удовлетворить

требованию почтеннейшего Общества, заказывающего мне

≪Итальянский полдень≫.

   картину с условием, чтобы я поместил в оной две или три фигуры

нагие. Фреск сей представляет похищение нимфами Гиласа. друга

Геркулесова. Сочинение оного весьма слабое, рисунок весьма неисправный,

но сюжет самый я нахожу прекрасным, и, избрав оный для

произведения требуемой от меня картины, осмеливаюсь предложить

его почтеннейшему Обществу на одобрение. Между тем я уже занялся

сочинением эскиза для сей картины. Намереваюсь начать оную

тотчас по окончании копии ≪Афинской школы≫.

Я уже написал портрет графа Виельгорского, сего редкого гения

в музыке, масляными красками; (портрет) коленный в рост, с вио-

лончелем; вышел не дурен. Эскиз для картины, заказанной мне

граф. Разумовской, приведен в порядок; сочинение следующее: ≪Последний

день Помпеи≫.

Пункт избрал в Strada dei Sepolcri, картинная линия на перекрестке

от гробницы Scuaro к гробнице сына какой-то жрицы Цереры.

Декорацию сию я взял всю с натуры, не отступая нисколько и не

прибавляя, стоя к городским воротам спиною, чтобы видеть часть

Везувия как главную причину, без чего похоже ли было бы на

пожар?

По правую сторону помещаю групп матери с двумя дочерьми

на коленях (скелеты сии найдены были в таком положении); сзади

сей группы виден теснящийся групп на лестнице, ведущей в Sepolcri

Scuaro, накрывая головы табуретками, вазами (спасаемые ими вещи

все взяты мною из музея). Возле сей группы — бегущее семейство,

думая найти убежище в городе: муж, закрывши плащом себя и жену,

держащую грудного ребенка, прикрывая другой рукой старшего сына,

лежащего у ног отца; в середине картины упавшая женщина,

лишенная чувств; младенец на груди ее, не поддерживаемый более

рукой матери, ухватившись за ее одежду, спокойно смотрит на живую

сцену смерти; сзади сей женщины лежит сломанное колесо от

колесницы, с которой упала сия женщина; опрокинутая же колесница

мчима конями, разъяренными от падающего раскаленного пепла и

камней вдоль по дороге; управлявший колесницей, запутавши руку

в вожжах, влечется вслед; между голов лошадей видно продолжение

улицы Augustale, ведущей к Неаполю, которая хотя и не открыта,

но я, следуя древним писателям и нынешним антиквариям, поворачиваю несколько влево за дом Диомедов, наполняя ее гробницами и отдыхальнями, оставшимися сзади меня, что очень кстати.

По правую сторону упавшей женщины — жрец, схвативши жертвенник

и приборы жертвоприношения, с закрытой головой, бежит в

беспорядочном направлении; возле него я ввожу случай, происшедший

с самим Плинием: мать его, обремененная летами, не будучи

в состоянии бежать, упрашивает сына своего спастись, сын же употребляет

просьбу и силу всю, чтобы влечь ее с собой. Происшествие

сие, расказанное самим Плинием в письме к Тациту, случилось в

Capo di Miseno, но художник, помещающий на саженной холстине

Помпею и Везувий, отстоящий на пять миль от оного, может перетащить

и из-за 80 миль пример детской и материнской любви, так

кстати тут своей противоположностью прочим группам. Между сим

группом и жрецом видны два молодые помпеянина, несущие на плечах

своих больного старого отца; между ног детей прячется верная

собака; в промежутках групп видны разные фигуры.

Во время пребывания своего в Риме, государыня

вел. кн. Елена Павловна благоволила заказать мне свой портрет в рост

и несколько копий с него; для приведения к концу сих работ мне

нужно по крайней (мере) шесть месяцев, а по окончании оных я обязался

письменным договором г. Демидову написать картину, изображающую

≪Последний день Помпеи≫, по сделанному уже эскизу: работу

сию я обязан окончить в конце 1830 года.

Почтеннейший друг, Федор Антонович! Примите в немногих словах

душевное спасибо за милое ваше письмецо, принесшее мне столько удовольствия, сколько и затруднило меня на счет выбора сюжета для вас. ≪Положение во гроб≫, начерченное в вашем письме, слишком похоже на мои эскиз, который видели уже многие и не преминули бы

заметить непозволительное сходство в сочинении, хотя и случайное.

Причина эта достаточна, (чтоб) советовать вам переменить сюжет,

если не начали еще; если же она (картина) у вас подвинута довольно

далеко, в таком случае я нахожу одно средство для устранения всяких

толков (в коих никогда недостатка не бывает), и которых не желал

бы слушать столько желающий вам от души полного счастья и

славы, вас ожидающей. Вы в состоянии произвесть сами, не заимствуясь

никем: вы не голодный эгоист, у которого запружено воображение

тщетными усилиями к мнимому счастью. Вы — человек со

светлою душою, вспомните слова, нам часто повторяемые: ≪живописец

освещает свою голову огнем своего сердца≫. Соберите силы и

преследуйте неутомимо всякую счастливую мысль, за которыми

(т. е. мыслями) вам не гоняться; сообразите наперед главные

требования для картины, т. е. драму, освещение, наготу и прино-

ровленность к требованиям XIX века, т. е. новизну. Я бы вам, может

быть, и посоветовал какой-нибудь сюжет, но зная, что истинный

талант произведет с гораздо большею любовью собственную мысль,

лелея ее, как мать нежная первый плод любви своей; почему еще

прошу вас, прошу calgamente: вооружитесь твердостью и вырвите из

событий веков нужное для пищи человека с чувством. Трудно, а

возможно. Разве Петр, преобразователь России, мало вмещает

достойного пера и кисти лучших гениев всех прошедших и будущих

времен? Целую вас братски.

Работать в куполе, где свет получался сквозь леса снизу, было

темно. Сквозной ветер был главной причиной расстройства здоровья

моего при работе в куполе, ибо для истребления сырости признано нужным открывать окна для проветривания и осушки, между

тем жар снизу подымался вверх, наполнял купол и возвышал температуру

до того, что не было возможности работать, оставаясь тепло

одетым. Простуда, ревматизм, переходивший из места в место и павший

на сердце, произвели воспаление, и следствием этого была моя

опасная болезнь, продолжительная и ужасная, уничтожившая мое

здоровье, восстановление которого и при благоприятных обстоятельствах

врачи мне скоро не обещают.

Все это предаю в милостивейшее внимание комиссии и прошу

войти в мое положение как человека и как художника. Я уверен, что

комиссия определит меру вознаграждения меня по строгой справедливости...

Труд мой я считаю не менее как наполовину уже совершенным

и уверен, что едва ли кто может это оспорить.

Посылаю вам два рисунка, представляющие процессию в Барселоне...

Пожалуйста, подробнее опиши мне все касательно моей квартиры;

до меня дошли слухи, будто бы некоторые из моих вещей разобраны,

как-то: фортепиано, орган и разные прочие...

Я сделал рисунок одной даме, представляющий Рим в виде старой седой женщины, облокотившейся на руку; на коленях бременящий ее шлем, щит с буквами S. P. Q. R. свалился с левой ее руки; в ногах — обломанная мраморная волчица с Ромулом и Рем[ом]. Но ее защитники еще охраняют ее: это — Микель Анджело, держащий рисунок, на коем начерчена капелла Sicstina \ а по левую — Рафаэль со своими рисунками Ватикана; сзади их видны тени цезарей: Тита, Траяна, Марка Аврелия и прочих; вдали — неоцененные остатки древности и купол Петра.

Ваше сиятельство, милостивый государь, граф Федор Петрович!

Вследствие вашего письма от 2 июня с предписанием господина президента,

спешу отвечать вашему сиятельству с первою почтою, препровождая

при сем письмо к г. (А. А.) Фомину, в котором прошу его

разместить куда следует вещи, находящиеся в моей мастерской или

комнате, назначенной для вашего кабинета.

Любезнейший Александр Андреевич! Я получил предписание от

вице-президента очистить для его кабинета мою мастерскую, почему

и прошу тебя поспешить перемещением всех вещей, в ней находящихся,

в другие комнаты, т. е. картину неоконченную ≪Псков≫ свернуть,

также и другие портреты: г-жи Самойловой, Шишмаревых и

проч, и уложить их наверх в кухне, которая находится против моей

квартиры через коридор; орган и стулья и пьедестал с Пушкинским

бюстом поместятся удобно в других комнатах. Если же тебе покажется

слишком тесно оставаться в остальных комнатах и ты вздумаешь

перебраться в свой домик, то прошу тебя перевезти все мои

мебели и картины и вещи, как то: ящики с оружием и прочие, запечатанные,

сохраняя целость печатей. Мебелью можешь пользоваться

как твоей собственностью, картин же не раздавать никому и даже не

показывать и держать их свернутыми; я надеюсь, что у тебя в милом

доме найдется место для всего моего хлама.